Рога и копыта для нужд гребеночной и мундштучной промышленности

Гособъединение "Рога и Копыта"

Объявления

Требуется миллионер
(Корейко не предлагать)

Новости. Часть 1
  1. О Том, Как Паниковский Нарушил Конвенцию
  2. Тридцать Сыновей Лейтенанта Шмидта
  3. Бензин Ваш - Идеи Наши
  4. Обыкновенный Чемоданишко
  5. Подземное Царство
  6. "Антилопа-Гну"
  7. Сладкое Бремя Славы
  8. Кризис Жанра
  9. Снова Кризис Жанра
Рекламы




Реклама - двигатель торговли!
Так что не ругайте нас за нее!
Двигаемся как можем!

Новости. Часть 2
  1. Телеграмма От Братьев Карамазовых
  2. Геркулесовцы
  3. Гомер, Мильтон И Паниковский
  4. Васисуалий Лоханкин И Его Роль В Русской Революции
  5. Первое Свидание
  6. Рога И Копыта
  7. Ярбух Фюр Психоаналитик
  8. Блудный Сын Возвращается Домой
  9. На Суше И На Море
  10. Универсальный Штемпель
  11. Командор танцует танго
  12. Конец "Вороньей Слободки"
  13. Командовать Парадом Буду Я
  14. Сердце Шофера
  15. Погода Благоприятствовала Любви
  16. Три Дороги
Рекламы

Новости. Часть 3
  1. Пассажир Литерного Поезда
  2. "Позвольте Войти Наемнику Капитала"
  3. Потный Вал Вдохновенья
  4. Гремящий Ключ
  5. Александр Ибн-Иванович
  6. Багдад
  7. Врата Великих Возможностей
  8. Индийский Гость
  9. Дружба С Юностью
  10. Его Любили Домашние Хозяйки, Домашние Работницы, Вдовы И Даже Одна Женщина-Зубной Техник
  11. Кавалер Ордена Золотого Руна
О нас

Генеральный директор:

Остап Бендер


Курьер:

Михаил Самуэлевич Паниковский


Уполномоченный по копытам:

Балаганов


Водитель:

Адам Козлевич

Глава четвертая
ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕМОДАНИШКО

Человек без шляпы, в серых парусиновых брюках, кожаных сандалиях, надетых по-монашески на босу ногу, и белой сорочке без воротничка, пригнув голову, вышел из низенькой калитки дома No 16. Очутившись на тротуаре, выложенном голубоватыми каменными плитами, он остановился и негромко сказал:

   - Сегодня пятница. Значит, опять нужно идти на вокзал.

   Произнеся эти слова, человек в сандалиях быстро обернулся. Ему показалось, что за его спиной стоит гражданин с цинковой мордой соглядатая. Но Малая Касательная улица была совершенно пуста.

   Июньское утро еще только начинало формироваться. Акации подрагивали, роняя на плоские камни холодную оловянную росу. Уличные птички отщелкивали какую-то веселую ералашь. В конце улицы, внизу, за крышами домов, пылало литое, тяжелое море. Молодые собаки, печально оглядываясь и стуча когтями, взбирались на мусорные ящики. Час дворников уже прошел, час молочниц еще не начинался.

   Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда дворники, вдоволь намахавшись колючими метлами, уже разошлись по своим шатрам, в городе светло, чисто и тихо, как в государственном банке; в такую минуту хочется плакать и верить, что простокваша в самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина; но уже доносится далекий гром, это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами. Сейчас они бросятся в город и на площадках черных лестниц затеют обычную свару с домашними хозяйками. На миг покажутся рабочие с кошелками и тут же скроются в заводских воротах, из фабричных труб грянет дым. А потом, подпрыгивая от злости, на ночных столиках зальются граечным звоном мириады будильников (фирмы "Павел Буре" потише, треста "Точный механик" позвончее); и замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток. Час молочниц окончится, наступит час служилого люда.

   Но было еще рано, служащие еще спали под фикусами. Человек в сандалиях прошел весь город, почти никого не встретив на пути. Он шел под акациями, которые в Черноморске несли некоторые общественные функции: на одних висели синие почтовые ящики с ведомственным гербом - конвертом и молнией, к другим же были прикованы жестяные лоханочки с водою для собак.

   На Приморский вокзал человек в сандалиях прибыл в ту минуту, когда оттуда выходили молочницы. Больно ударившись несколько раз об их железные плечи, он подошел к камере хранения ручного багажа и предъявил квитанцию. Багажный смотритель с неестественной строгостью, принятой только на железных дорогах, взглянул на квитанцию и тут же выкинул предъявителю его чемодан. Предъявитель в свою очередь расстегнул кожаный кошелечек, со вздохом вынул оттуда десятикопеечную монету и положил ее на багажный прилавок, сделанный из шести старых, отполированных локтями рельсов.

   Очутившись на вокзальной площади, человек в сандалиях поставил чемодан на мостовую, заботливо оглядел его со всех сторон и даже потрогал рукою его белый портфельный замочек. Это был обыкновенный чемоданишко, состряпанный из дерева и оклеенный искусственной фиброй. В таких вот чемоданишках пассажиры помоложе содержат нитяные носки "СКЭТЧ", две перемены толстовок, один волосодержатель, трусики, брошюру "Задачи комсомола в деревне" и три крутых сдавленных яйца; кроме того, в углу обязательно находится комок грязного белья, завернутый в газету "Экономическая жизнь". Пассажиры постарше хранят в таком чемодане полный пиджачный костюм и отдельно к нему брюки из клетчатой материи, известной под названием "Столетие Одессы", подтяжки на роликах, домашние туфли с язычками, флакон с тройным одеколоном и белое марсельское одеяло. Надо заметить, что и в этом случае в углу имеется кое-что завернутое в "Экономическую жизнь". Но это уже не грязное белье, а бледная вареная курица.

   Удовлетворившись беглым осмотром, человек в сандалиях подхватил чемодан и влез в белый тропический вагон трамвая, доставивший его на другой конец города - к Восточному вокзалу. Здесь его действия были прямо противоположны тому, что он проделал только что на Приморском вокзале. Он сдал свой чемодан на хранение и получил квитанцию от величавого багажного смотрителя.

   Совершив эти странные эволюции, хозяин чемодана покинул вокзал как раз в то время, когда на улицах уже появились наиболее примерные служащие. Он вмешался в их нестройные колонны, после чего костюм его потерял всякую оригинальность. Человек в сандалиях был служащим, а служащие в Черноморске почти все одевались по неписаной моде: ночная рубашка с закатанными выше локтей рукавами, легкие сирот­ские брюки, те же сандалии или парусиновые туфли. Никто не носил шляп и картузов. Изредка только попадалась кепка, а чаще всего черные, дыбом поднятые патлы, а еще чаще, как дыня на баштане, мерцала загоревшая от солнца лысина, на которой очень хотелось написать химическим карандашом какое-нибудь слово.

   Учреждение, в котором служил человек в сандалиях, назы­валось ГЕРКУЛЕС и помещалось в бывшей гостинице. Вертящаяся стеклянная дверь с медными пароходными поручнями втолкнула его в большой вестибюль из розового мрамора. В заземленном лифте помещалось бюро справок. Оттуда уже вы­глядывало смеющееся женское лицо. Пробежав по инерции несколько шагов, вошедший остановился перед стариком-швейцаром в фуражке с золотым зигзагом на околыше и молодецким голосом спросил:

   - Ну, что, старик, в крематорий пора?

   - Пора, батюшка, - ответил швейцар, радостно улыбаясь, - в наш советский колумбарий.

   Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась полная готовность хоть сейчас предаться огненному погребению.

   В Черноморске собрались строить крематорий с соответствующим помещением для гробовых урн, то есть колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова - крематорий и колумбарий, а может быть, особенно забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как полено; но только они приставали ко всем старикам и старухам в трамваях и на улицах с криками: "Ты куда, старушка, прешься? В крематорий торопишься?" или "Пропустите старичка вперед, ему в крематорий пора". И, удивительное дело, идея огненного погребения старикам очень нравилась, так что веселые шутки вызывали у них полное одобрение. И вообще разговоры о смерти, считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес.

   Обогнув помещавшуюся в начале лестницы голую мраморную девушку, которая держала в поднятой руке электрический факел, и с неудовольствием взглянув на плакат: "Чистка ГЕРКУЛЕС'а начинается. Долой заговор молчания и круговую поруку", служащий поднялся на второй этаж. Он работал в финансово-счетном отделе.

   До начала занятий оставалось еще пятнадцать минут, но за своими столами уже сидели Сахарков, Дрейфус, Тезоименицкий, Музыкант, Чеважевская, Кукушкинд, Борисохлебский и Лапидус-младший. Чистки они нисколько не боялись, в чем неоднократно заверяли друг друга, но в последнее время почему-то стали приходить на службу как можно раньше. Пользуясь немногими минутами свободного времени, они шумно переговаривались между собой. Голоса их гудели в огромном зале, который в былое время был гостиничным рестораном. Об этом напоминали потолок в дубовых резных кессонах и расписанные стены, где с ужасающими улыбками кувыркались менады, наяды и дриады.

   - Вы слышали новость, Корейко? - спросил вошедшего Лапидус-младший. - Неужели не слышали? Ну? Вы будете поражены!

   - Какая новость? Здравствуйте, товарищи! - произнес Корейко. - Здравствуйте, Анна Васильевна.

   - Вы даже представить себе не можете! - с удовольствием сказал Лапидус-младший. - Бухгалтер Берлага попал в сума­сшедший дом.

   - Да что вы говорите? Берлага? Ведь он же нормальнейший человек!

   - До вчерашнего дня был нормальнейший, а с сегодняшнего дня стал ненормальнейший, - вступил в разговор Борисохлебский. - Это факт. Мне звонила его жена. У него серьезнейшее психическое заболевание, расстройство пяточного нерва.

   - Надо только удивляться, что у нас у всех нет еще расстройства этого нерва, - зловеще заметил старик Кукушкинд, глядя на сослуживцев сквозь овальные никелированные очки.

   - Не каркайте! - сказала Чеважевская. - Вечно он тоску наводит.

   - Все-таки жалко Берлагу, - отозвался Дрейфус, повернувшись на своем винтовом табурете лицом к обществу.

   Общество молчаливо согласилось с Дрейфусом. Один только Лапидус-младший загадочно усмехнулся. Разговор перешел на тему о поведении душевнобольных; заговорили о маньяках, рассказано было несколько историй про знаменитых сума­сшедших.

   - Вот у меня, - воскликнул Сахарков, - был сумасшедший дядя, который воображал себя одновременно Авраамом, Исааком и Иаковом. Представляете себе, какой шум он подымал?..

   - Надо только удивляться, - жестяным голосом сказал старик Кукушкинд, неторопливо протирая очки полой пиджака, - надо только удивляться, что мы все еще не вообразили себя Авраамом, - старик засопел, - Исааком...

   - И Иаковом? - насмешливо спросил Сахарков.

   - Да! И Яковом! - внезапно завизжал Кукушкинд. - И Яковом! Именно Яковом! Живешь в такое нервное время... Вот когда я работал в банкирской конторе "Сикоморский и Цесаревич", тогда не было никакой чистки...

   При слове "чистка" Лапидус-младший встрепенулся, взял Корейко об руку и увел его к громадному окну, на котором разноцветными стеклышками были выложены два готических рыцаря.

   - Самого интересного про Берлагу вы еще не знаете, - зашептал он, - Берлага здоров, как бык.

   - Как? Значит, он не в сумасшедшем доме?

   - Нет, в сумасшедшем.

   Лапидус тонко улыбнулся.

   - В этом весь трюк. Он просто испугался чистки и решил пересидеть тревожное время. Притворился сумасшедшим. Сейчас он, наверно, рычит и хохочет. Вот ловкач. Даже завидно.

   - У него, вероятно, родители не в порядке? Торговцы? Чуждый элемент?

   - Да. И родители не в порядке, и сам он, между нами говоря, имел аптеку. Кто же мог знать, что будет революция. Люди устраивались как могли, кто имел аптеку, а кто даже фабрику... Я лично не вижу в этом ничего плохого.

   - Надо было знать, - холодно сказал Корейко.

   - Вот я и говорю, - быстро подхватил Лапидус, - таким не место в советском учреждении.

   И, посмотрев на Корейко расширенными глазами, он удалился к своему столу.

   Зал уже наполнился служащими, из ящиков были вынуты эластичные металлические линейки, отсвечивающие селедочным серебром, счеты с пальмовыми косточками, толстые книги, разграфленные розовыми и голубыми линиями, и множество прочей мелкой и крупной канцелярской утвари. Тезоименицкий сорвал с календаря вчерашний листок, начался новый день, и кто-то из служащих уже впился молодыми зубами в длинный бутерброд с бараньим паштетом.

   Уселся за свой стол и Корейко. Утвердив загорелые локти на письменном столе, он принялся вносить записи в контокоррентную книгу.

   Александр Иванович Корейко, один из ничтожнейших служащих ГЕРКУЛЕС'а, был человек в последнем приступе молодости, ему было 38 лет. На красном сургучном лице сидели желтые пшеничные брови и белые глаза. Английские усики цветом даже походили на созревший злак. Лицо его казалось бы совсем молодым, если бы не грубые ефрейторские складки, пересекавшие щеки и шею. На службе Александр Иванович вел себя как сверхсрочный солдат: не рассуждал, был исполнителен, трудолюбив, искателен и туповат.

   - Робкий он какой-то, - говорил о нем начальник финсчета, - какой-то уж слишком приниженный, преданный какой-то чересчур. Только объявят подписку на заем, как он уже лезет со своим месячным окладом. Первым подписывается. А весь оклад-то 46 рублей. Хотел бы я знать, как он существует на эти деньги.

   Была у Александра Ивановича удивительная особенность. Он мгновенно умножал и делил в уме большие трехзначные и четырехзначные числа. Но это не освободило Александра Ивановича от репутации туповатого парня.

   - Слушай, Александр Иванович, - спрашивал сосед, - сколько будет 836 на 423?

   - 353.628, - отвечал Корейко, помедлив самую малость.

   И сосед не проверял результата умножения, ибо знал, что туповатый Корейко никогда не ошибается.

   - Другой бы на его месте карьеру сделал, - говорил и Сахарков, и Дрейфус, и Тезоименицкий, и Музыкант, и Чеважевская, и Борисохлебский, и Лапидус-младший, и старый дурак Кукушкинд, и даже бежавший в сумасшедший дом бухгалтер Берлага, - а этот шляпа. Всю жизнь будет сидеть на своих сорока шести рублях.

   И, конечно, сослуживцы Александра Ивановича, да и сам начальник финсчета товарищ Арников, и не только он, но даже начальник ГЕРКУЛЕС'а товарищ Огонь-Полыхаев, и личная его секретарша Серна Михайловна, ну, словом, все -- были бы чрезвычайно удивлены, если б узнали, что Александр Иванович Корейко, смиреннейший из конторщиков, еще только час назад перетаскивал зачем-то с одного вокзала на другой чемодан, в котором лежали не брюки "Столетие Одессы", не бледная курица и не какие-нибудь "Задачи комсомола в деревне", а десять миллионов рублей в иностранной валюте и советских денежных знаках.

   В 1915 году мещанин Саша Корейко был двадцатитрехлетним бездельником из числа тех, которых по справедливости называли гимназистами в отставке. Реального училища он не окончил, делом никаким не занялся, шатался по бульварам и прикармливался у родителей. От военной службы его избавил дядя, делопроизводитель воинского начальника, и потому он без страха слушал крики полусумасшедшего газетчика:

   - Последние телеграммы! Наши наступают! Слава богу! Много убитых и раненых! Слава богу!

   В то время Саша Корейко представлял себе будущее таким образом: он идет по улице и вдруг у водосточного желоба, осыпанного цинковыми звездами, под самой стенкой находит вишневый, скрипящий, как седло, кожаный бумажник. В бумажнике очень много денег, две тысячи пятьсот рублей. А дальше все будет чрезвычайно хорошо. Он так часто представлял себе, как найдет деньги, что даже точно знал, где это произойдет. На улице Полтавской победы, в асфальтовом углу, образованном выступом дома, у звездного желоба. Там лежит он, кожаный благодетель, чуть присыпанный сухим цветом акаций, в соседстве со сплющенным окурком. На улицу Полтавской победы Саша ходил каждый день, но, к крайнему его удивлению, бумажника не было. Он шевелил мусор гимназическим стеком и тупо смотрел на висевшую у парадного хода эмалированную дощечку: "Податной инспектор Ю.М.Бомбе". И Саша ошалело брел домой, валился на красный плюшевый диван и мечтал о богатстве, оглушаемый ударами сердца и пульсов. Пульсы были маленькие, злые, нетерпеливые.

   Революция семнадцатого года согнала Корейко с плюшевого дивана. Он понял, что может сделаться счастливым наследником незнакомых ему богачей. Он почуял, что по всей стране валяется сейчас великое множество беспризорного золота, драгоценностей, превосходной мебели, картин и ковров, шуб и сервизов. Надо только не упустить минуты и побыстрее схватить богатство.

   Но тогда он был еще глуп и молод. Он захватил большую квартиру, владелец которой благоразумно уехал на французском пароходе в Константинополь, и открыто в ней зажил. Целую неделю он врастал в чужой богатый быт исчезнувшего коммерсанта, пил найденный в буфете мускат, закусывая его пайковой селедкой, таскал на базар разные безделушки и был немало удивлен, когда его арестовали.

   Он вышел из тюрьмы через пять месяцев. Дело его затерялось, и молодой человек был выпущен только потому, что никто не знал, в чем он обвиняется.

   От мысли своей сделаться богачом он не отказался, но понял, что дело его требует скрытности, темноты и постепенности. Нужно было надеть на себя защитную шкуру, и она пришла к Александру Ивановичу в виде высоких оранжевых сапог, бездонных синих бриджей и долгополого френча работника по снабжению продовольствием.

   В то беспокойное время все сделанное руками человеческими служило хуже, чем раньше: дома не спасали от холода, еда не насыщала, электричество зажигалось только по случаю большой облавы на дезертиров и бандитов, водопровод подавал воду только в первые этажи, а трамваи совсем не работали. Все же силы стихийные стали злее и опаснее: зимы были холодней, чем прежде, ветер был сильнее, и простуда, которая раньше укладывала человека в постель на три дня, теперь в те же три дня убивала его. И молодые люди без определенных занятий кучками бродили по улицам, бесшабашно распевая песенку о деньгах, потерявших свою цену:

Залетаю я в буфет,
Ни копейки денег нет,
Разменяйте десять миллио-нов...

   Александр Иванович с беспокойством видел, как деньги, которые он наживал с великими ухищрениями, превращаются в ничто.

   Тиф валил людей тысячами, Саша торговал краденными из склада медикаментами. Он заработал на тифе пятьсот миллионов, но денежный курс за месяц превратил их в пять миллионов. На сахаре он заработал миллиард. Курс превратил эти деньги в порошок.

   В этом периоде одним из наиболее удачных его дел было похищение маршрутного поезда с продовольствием, шедшего на Волгу. Корейко был комендантом поезда. Поезд вышел из Полтавы в Самару, но до Самары не дошел, а в Полтаву не вернулся. Он бесследно исчез по дороге. Вместе с ним пропал и Александр Иванович.


И не ругайте нас за рекламу! Это была идея Балаганова! Мы здесь ни при чем!
веб дизайн студии "Деловой Дизайн"